Повторялась история с прошлой «поездкой» на море. Это когда мы все собрались, обсудили поездку, обзвонили всех, забронировали отель, но так никуда и не поехали. В этот раз я надеялся, что случится также и я спокойно продолжу тихо сидеть дома, похихикивая из окна над глупым человечеством.
Пока Марина решала, в какой день мы всем своим многошумным табором отправимся на побережье, я снова погрузился в свои мизантропские будни. Писал тексты, читал книги, гулял вечерами вокруг пруда, иногда, чтобы держать себя в форме, посещал турники.
Спортивная площадка, куда я хожу — пространство довольно специфическое и сильно меня бесит. Сам парк, на территории которого она находится, огромный. Если согнать народонаселение всего уездного городка, в котором я сейчас живу, в этот парк, то при всём желании его не заполнишь. Но посетители парка имеют раздражающую черту всем своим составом сбиваться вокруг спортивной площадки, на которую я периодически хожу, чтобы держать себя в тонусе. Приходят и глазеют, не дают нормально концентрироваться. А в такие дни настроение у меня ещё более минорное, чем бывает в остальное время. Вот иду я в сторону турников и проклинаю мир.
Проклятья — это такой культурно-цивилизационный код народа, к которому я частично принадлежу. Женщины этого народа — искусные «проклинальщицы». Проклятья настолько глубоко вошли в их повседневную речь, что представить себе говорящую о чем-нибудь мою соотечественницу без употребления всепроникающей хулы просто невозможно. Это и смешно и зловеще. Помню, в том селении, куда я ездил каждое лето на побывку к бабушке, старушки собирались под орешником и вели беседы. В переводе на русский их разговор звучал примерно так:
— А что Баблина, чтобы дом её сгорел, не придёт сегодня? — спрашивала одна старушка.
— Баблина, будь она трижды проклята, сегодня с внуками. Дочь, отсохни нога её, привезла на днях их из города, чтобы город этот провалился, — отвечала ей вторая.
— Как хорошо, что орех, чтобы горе упало на его ветви, в этом году раньше поспел. А то мне скоро уезжать к невестке, будь её жизненный путь короток, и я не успела бы собрать его! — вступала в разговор третья.
И не было в этих проклятьях той искренней, сердечной злобы, с которой обычно люди проклинают других. Это были как бы вводные слова, которые используют для связки предложений, без которых речь женщин этого народа была бы не столь самобытной — проклинать проклинали, но зла никому не желали.
На турники я шёл с проклятиями истовыми, настоящими, подлинными. Раздражало всё — от кофейни, расположенной около моего дома, до ларька, в котором покупал маленькую бутылочку воды, чтобы пить её во время тренировок. Раздражали свадьбы, которые в этом уездном городке празднуют ежедневно. Раздражали огромные, наряженные в ковры и всякий другой реквизит кортежи, которые по пути обязательно заезжали в этот парк, чтобы повесить там какие-то замочки.
Боже, глупые традиции. Жалкие человеки, которые думают, что повесь они замок на инсталляцию, символизирующую собой раскидистое дерево, то всё — жизнь сама собой состоится. И вот эти счастливые всего один день молодожёны. Повесят себе замочек и отправятся на брачное ложе. Он, скорее всего, начнёт трахать другую уже через год, а она располнеет. Он умрёт раньше её от какой-нибудь онкологии. Она всю жизнь будет его ненавидеть. Но будет плакать на похоронах, потому что нужен будет повод. А сама будет радоваться его смерти.
Все эти люди — ещё такие архаичные, такие отсталые, которые по-прежнему играют свадьбы, наряжают невесту в белую фату, говорят набившие оскомину тосты, дарят жениху золотые часы на деньги, взятые в кредит, лишь бы оставаться такими же отсталыми и архаичными с кучей стереотипного хлама в головах.
Что случилось потом и почему меня избила группа детей, расскажу в следующей части.
А пока почитайте предыдущую.
фото: meme-arsenal.com
