Куда еще сходить в первые дни календарной весны в заснеженной Москве? Естественно, в театр. И даже не просто на премьеру спектакля, а на репетицию.
Этот формат уже стал привычным для театра «Модерн», которым на основе, как выяснилось, управляемой демократии руководит известный режиссер, заслуженный артист РФ Юрий Грымов.
Блогеру Екатерине Гуркиной удалось не только увидеть процесс, который обычно скрыт занавесом от зрителей, но и задать постановщику вопросы о творчестве, «Вишневом саде» и молодом зрителе.
«Аккуратнее, аккуратнее», — звучит в абсолютной темноте зрительного зала театра «Модерн» голос его худрука Юрия Грымова, который в представлении не нуждается.
«Мне не нужно твое отношение, Петя, мне нужны буквы», — спокойно объясняет он Фирсу, то есть актеру труппы Петру Ступину, отрабатывающему реплику второго акта:
«Прежде у нас на балах танцевали генералы, бароны, адмиралы, а теперь посылаем за почтовым чиновником и начальником станции, да и те не в охотку идут».
В зале — полная тишина. 20 марта состоится премьера «Вишневого сада» — первой пьесы Чехова, поставленной Юрием Вячеславовичем. А сегодня проходит открытая репетиция для зрителей и журналистов — такой формат привычен для театра: раз в год он разрешает подсмотреть за таинством.
Я уже выпила свой бокал игристого (какой театр без шампанского) в лучшем театральном буфете Москвы, купила новую книгу Грымова, а сейчас с недоумением наблюдаю за происходящим на сцене. Непонятно, к примеру, почему аккуратнее и почему Грымову не нужно отношение. Почему артисты соглашаются на это?
Поэтому, когда Юрий Вячеславович сделал небольшую паузу в репетиции для общения с залом, я поспешила задать вопрос: «А актеры только при нас не спорят с вами или так всегда?» По залу прошел гул возмущения. Соседка — по виду театралка — громко охнула: «Это же видение режиссера!» Неубедительный аргумент. Конечно, я знаю про Станиславского и про пустой сосуд. Но знаю также и многих актеров, которые постоянно пытаются перетянуть одеяло на себя, на репетициях громко протестуют, а порой эти репетиции срывают. Поэтому жду ответа главного героя и главного в этом театре человека.
Он смотрит с удивлением. «Ну, а как? Управляемая демократия!» Новое слово или попытка перефразировать уже классику? Помнится, великий Георгий Товстоногов говорил, что театр — добровольная диктатура.
Мужчине с верхнего ряда интересно, кто в этом спектакле сам Грымов. «Раневская. Конечно, Раневская». И в этом ответе столько смысла, что в одну короткую рецензию не уместить. Достаточно того, что Грымов сенсационно признается: «Раньше Чехов был не мой автор». Часто ли услышишь от театрального режиссера такое? Но он продолжает: «А теперь — мой».
По словам Грымова, оригинальный текст «Вишневого сада» сохранен в его постановке практически полностью, костюмы без экивоков — как одевались аристократы и причастные в 1903 году, так и актеры оденутся. «Мы решили поставить «Вишневый сад» в чеховской редакции. Это сложно. Я уже говорил об этом: мой знакомый сказал, что это кипяток, ты в этом кипятке можешь свариться как режиссер или выйти обновленным. Это непростая история, вообще непростая. Я бы с удовольствием сделал марафон — пятьдесят спектаклей «Вишневый сад» одновременно», — делится Грымов.
Концовка многих удивит, предупреждает режиссер. Его просят рассказать поподробнее. «Пара человек повесится», — весело говорит этот красивый бородатый человек в щегольской куртке с надписью Nirvana на рукаве (так называется один из грымовских хитов в «Модерне»).
Кто повесится — не разглашают. Я думаю о Фирсе: его же заперли и забыли, но крюк с веревкой найдутся даже в заброшенном господском доме. Кто же второй? Может, Раневская?
Обязательно схожу на премьеру. Чтобы увидеть, насколько аккуратны будут актеры в самый волнительный день первого показа на широкую публику. Но, конечно, не только за этим. Понять, почему Грымов — Раневская. Увидеть еще один «Вишневый сад», когда, казалось бы, свой идеальный я нашла в другом театре, и я как раз в этом спектакле — Лопахин. И самое главное — узнать, кто повесится.
Монолог Раневской
Приме «Модерна», красавице-актрисе Людмиле Погореловой, во время репетиции «аккуратность» и «буквы» явно давались нелегко.
Яркая, стильная, в элегантном черном платье, изумительно выглядящем на ее девичьей фигуре, она, по ощущениям, не на сто процентов управляема демократом Грымовым. Ощущения мои, как выяснилось, не так уж далеки от истины. Об этом мы говорили с ней в кулуарах. Вернее, говорила она, а я слушала.
— С чеховской Раневской я практически одно лицо. Потому что она инфантильна, и я инфантильна. Она не умеет действовать, и я не умею действовать. Она хочет, чтобы за нее все сделали, и я тоже. Она упускает свои возможности, как и я. И, казалось бы, двести лет прошло, а люди практически не меняются. Из меня тоже можно вынуть все, что захочется.
Просто сейчас век другой, мы энергетически другие. И вот здесь у меня сложность. Играть классическую барыню мне неинтересно. Сегодняшнего человека мне играть интересно, но хочется это делать очень ярко. А режиссер просит все делать аккуратнее, меньше, меньше. А когда ты уже набираешь эмоцию, работаешь тему, ждешь этого брата (Раневской. — Ред.) как манны небесной, а тебя просят изобразить почти киношную простоту…
Режиссер хочет, чтобы реплики звучали живо, близко, по-сегодняшнему. Ему кажется, что на маленьком расстоянии будет органичнее. А я работать органично могу только в большой эмоции, и я ее всегда оправдаю. Тем более я считаю, что для Раневской такое выражение чувств очень близко. Она больше эмоциональна, нежели умна. Она вся в любви. Она любит человека, который ее оскорблял, который ее обанкротил, который ей изменил. Она пыталась отравиться, но все равно хочет к нему. Вы представляете степень этой тяги? И она же прописана Чеховым. И я очень хочу эту тему больной любви продержать, а все остальное сработать, как просит Юрий Вячеславович.
