Я очень хорошо умею выбирать время и место для отпуска, если что — советуйтесь, не стесняйтесь, помогу, чем смогу, со всем своим усердием. В 2014 году от Рождества Христова, по привычке и зову сердечному, рванула я в богоспасаемый и любимый мной Израиль. Аккурат во время военных действий. Операция «Нерушимая скала» (такое я не могла пропустить, естественно). И, конечно же, с ребёночком. А куда ему деваться от своей бешеной матери? Помоги ему и в дальнейшем, Господи, конечно. Спаси и убереги от всех обстоятельств.
Первая «Цева адом» (сирена) застала нас как раз в зале прилёта (и, слава Богу, скажу я вам). Нас почти не досматривали и через пять минут, после того как «Железный купол» в пыль разметал ракету, летящую в нашу сторону, мы уже сидели в такси. Когда сирены завыли во второй раз, в честь нашего прибытия на Святую землю, бутылка вкусной московской водочки была уже ополовинена, и было совсем нестрашно. Друзья рассказали принцип работы «Железного купола», и море было уже не по колено, а где-то в районе голеностопа. Ребёнок пил «Спрайт», но и он не ведал чувства страха. Хороший напиток, героический.
Что такое отдых с дитятей, знают все приличные родители. Никаких тебе спокойных возлежаний у моря с пиной и коладой. Никаких танцев до утра и всего прочего разгуляя. Только аквапарки, игровые площадки и Сафари-парк. Только хардкор. Люблю так отдыхать, да… Но куда деваться. Родила — терпи. Развлекай. Ешь-пей в Макдаке и ни в чём себе не отказывай.
На второй день пребывания вопрос развлечений встал ребром. Куда? Ну куда я после «Столичной» и пережитого страха гожусь? В торговый центр «Азриэли», конечно, куда ж ещё. Там наверху, на одной из башен, небольшой аквапарк. Ребёнок рвался туда целый год, там ждёт его девочка по имени Хелен. А я ж не ехидна какая, вы ж понимаете. Я — Мать! Я за счастье детей. Встала и пошла. Упала — встала, и опять пошла. Несла свою голову, как ту беду по-весеннему по льду. Но дошли, да… Доехали. Домчались. Взлетели птицей на самый верх — и вот они горочки-бассейны. Счастье. Кока-кольный рай. Хелен в купальничке со стразами. Объятия, визги, брызги.
А что делать многострадальной матери? Попросила бабушку Хелен присмотреть за визжащей на трёх языках парочкой и поплелась на поиски кофейни. А та-а-ам… Не подумайте дурного. Это же торговый центр. Сэйлы! Платюшки, туфельки, заколочки-шарфики, духи! Какой там уже кофе. Засосало мещанское счастье.
Опомнилась под звук сирены. Господи! Я тут в тряпках-колечках копаюсь, а детонька-то на крыше! Под обстрелом! Всё, сейчас его осколком от ракеты прям в бассейне с голубой водой убьёт! С кровавой водой! Кто мать, тот поймёт, какие картины нарисовало моё воображение. ТВ смотрела, знаю, что к чему. Бросила я всё в одну минуту ставшим ненужным барахло и, не разбирая дороги, рванула по эскалатору, едущему вниз-вверх. Сердце держала зубами, чтоб не выскочило. Как же я себя кляла. Вы таких слов не знаете.
На втором перегоне (а сирена всё не замолкает) хватают меня чьи-то руки и говорят мне человеческим голосом на чистейшем иврите:
— Стой! Ложись!
И я начинаю с этими руками драться. Выкручиваться из них, шипя на все лады:
— Ребёнок, у меня там наверху ребёнок! Пусти, змей!
Но руки оказались не промах. Не выкрутишься. И тут я начинаю рыдать и причитать, с подвывом. С детства это мой коронный номер. Самые лютые сердца в этот момент оттаивают и соглашаются на всё. Так и тут. Руки ослабили захват, и я выскользнула. Позже выяснилось, что у рук этих были ещё и ноги, которые очень резво помчались за мной следом. По топоту догадалась.
Взлетела я раненой птицей на площадку с бассейнами. Там — никого. Только сумки и сланцы валяются. Сирена воет на каких-то замогильных частотах. Сверху — ба-бах, шарах! И тут опять до меня в очередной раз дотянулись руки и, уже не церемонясь, скрутили меня и заставили присесть.
Через пять минут из укрытия с динозаврами (именно так, с динозаврами — мне сын объяснил) вывели всех детей, бабушек и мамушек. И как ни в чем не бывало весь этот милый зоопарк опять начал скакать, поливать друг друга водой, орать дикими голосами и есть в три горла. А я села на лавочку и начала рыдать. Перепугалась. Крепко перепуталась. Поняла, какая я ужасная мать. От этого плакалось особенно горько и с чувством. Руки стояли рядом. Потом начали гладить меня по голове. Молча. Вас часто гладят по голове? Меня — нет. И это меня уже окончательно привело в тот плакательно-слёзный восторг, когда ревёшь уже просто, чтобы реветь. Как в детстве. До икоты. Потом руки куда-то ушли и вернулись с бутылкой воды и салфетками. И начали меня умывать.
Первое, что я увидела сквозь пелену слез, — это туфли. Не на руках, конечно, на ногах. Хорошие такие, дорогие и от души начищенные туфли. А в туфлях ноги в шёлковых носках! И поняла, что абы кто в таких туфлях не ходит, опыт-то есть, не пропит. И понимаю, что сижу я с красным толстым от рыданий носом, поросячьими заплаканными глазёнками, с растекшейся тушью, похожая бог знает на кого и истерю. А тут, видимо, целый Ален Делон, а, может быть, даже и лучше. Ротшильд с лицом Алена Делона. А я не при параде! Включилась женщина, одним словом. Отпустило.
Отточенным комиссарским движением поднимаю голову и понимаю, что — да, есть ещё красивые мужчины на свете. Не перевелись. Там не глаза, там очи! Океаны, а не очи. Изумрудные, в ресничных лесах! Брови — два сокола, летят, не пересекаются! Грива смоляная до плеч… Поразить меня очень сложно. Но тут я просто открыла рот и с изумлением разглядывала всё это «мущинское» великолепие. Не переставая икать, конечно же. В общем, не мужик, а какой-то сон в летнюю ночь.
Ален Делон, он же по совместительству Ротшильд, видимо, не в первый раз наблюдал такую реакцию от заплаканной женщины. Ясное дело, с такими-то очами, да при таких-то туфлях. Он молча стоял, я молча пялилась на него своими глазенками а-ля «зарёванная хрюшка». Всхлипывая и поикивая.
«Слиха, тода раба», — пробулькала я. Надо же как-то человека отблагодарить. «Да не за что», — почти без акцента, на русском отвечает нежданный утешитель. И предлагает довезти меня с сыном до места нашей дислокации. Но куда там… Оторвать ребёночка от подружки и водяных горок никакая «Цева адом» не смогла, не то, что мать. Бедная мать, пострадавшая сначала от «Столичной», а потом от страха потерять кровинушку, конкуренции с Хелен в цикламеновом купальнике не выдержала. Тут я опять захотела взрыднуть, уже по накатанной, но слёзыньки все оказались выплаканными, и я от души чихнула на сверкающие туфли океаноглазого Ретта Батлера. Умею я произвести впечатление на красивых дорогих мужчин, чего уж скрывать.
И тут мы с ним оба, как по команде, начали ржать. Не смеяться, а именно ржать. Он тряс своей блестящей гривой, сверкал белоснежными зубами и хохотал невозможными басовыми нотами из контроктавы. Я хриплой контральтой вторила.
Утешать меня уже было не нужно и мой рукастый спаситель, попрощавшись, собрался уходить, справившись напоследок, в порядке ли я? Я утвердительно потрясла телом, и он ушёл. Ушёл совсем и навсегда. Трясущимися руками я достала из сумочки зеркало. Зачем? Затем, чтобы окончательно добить себя в этот день. В зеркале одновременно отражались Муми-мама, папа и весь этот муми-троллевский выводок. Глаз, мало того, что не было, так они ещё были плотно окутаны таинственными тенями от размазанной туши. Про нос умолчу, всем и так понятно, что он был раза в два больше головы и висел печальным баклажаном куда-то вбок. Я ещё немного грустно поржала и поикала. И в ту самую минуту поняла, что жизнь моя, как женщины, закончилась. И теперь я только мать. Кому нужна вот эта баклажаноносая тётка, безжалостно глядящая на меня из зеркала? А ведь ещё под этим носом в связи с подкатившей старостью вырастут усы. И даже борода. И всё вырастет… Кроме ног и зубов, естественно. Пожалела я себя ещё с полчасика и угомонилась.
Нос втянулся, глаза вытаращились и бытие наладилось. От отрока своего я не отходила более ни на минуту, мы пережили ещё пару сирен и к вечеру поехали обратно. Друзья мои уже разбивали звонками телефон и требовали нас на шашлыки.
Личная жизнь моего дитяти била ключом, Хелен с бабушкой и мамой безостановочно приглашали нас во все киндеровские злачные места, и мы с удовольствием шлялись с ними по всему Тель-Авиву.
Все прекрасно знают, что в израильском климате самое главное — всегда носить с собой воду. Летом, когда плюс тысяча градусов, нужно свято соблюдать правило: хочешь не хочешь — пей. Обезвоживание наступает достаточно быстро. Я это прекрасно знаю и вода у меня, конечно же, всегда с собой. Но кто бы её пил. Я обожаю жару. Мне очень комфортно при плюс пятидесяти в тени. Я могу спокойно ходить без панамок-бандан, и меня не хватит солнечный удар. На этом я и погорела. Сына поила по всем правилам, про себя забывала.
Поплохело мне аккурат возле «Дизенгофа». Резко. Плавно входя в обморок, я боялась до смерти одного — напугать Илюху и постаралась падать аккурат но и плавно. Кто хоть раз был в Израиле и попадал в подобную ситуацию, тот знает — в беде не оставят Поэтому в обморок я пошла со спокойной душой и чистым сердцем. Когда я открыла глаза, надо мной стояло и кричало на все лады человек пятьдесят. Меня уже полили и даже напоили, как смогли. Все уже знали, что я сумасшедшая русская, приехавшая в отпуск с ребенком. Что родилась я в Сибири и т. д. Сынок мой уже всех просветил. Мальчику, сибирской сиротинке, натолкали полные руки шоколада и мороженого, меня тем временем трепали по щекам и приводили в чувство.
И что я вижу! Что?! Туфли… Те самые. И меня поднимают те самые руки. Да что ж такое-то! Что за судьбина лютая? Что за необходимость встречать самого красивого мужчину в самом непотребном виде? Со злости я очень быстро пришла в себя, залпом выпила литра три воды и попыталась резко вскочить. Но не тут-то было, как говорит моя мама. Прыжок не состоялся, голова опять пошла кругом, и мне пришлось сидеть, где положили.
Я тоскливо пялилась на туфли, понимая, что это — Он. Красавец очистый. Меня о чём-то спрашивали, я кивала головой, что-то мычала, но встать сил у меня не было.
Сидела я после теплового удара, вся водой залитая, молча пялилась на эти ботинки и понимала, что злая моя жизнь не любит меня в этот день особенно активно. Деточка моя, всхлипывая и давясь восьмым мороженым, участливо заглядывал в мои глазыньки, в сотый раз задал один и тот же вопрос: «Мама, ты сегодня не умрешь больше?» Я его заверила, что сегодня уж точно нет, а дальше видно будет. Туфли топтались тут же. Подали руку и сказали, что сегодня-то они меня точно доведут до дома. Терять, по большому, да и по малому счёту было нечего. Платье мокрое и грязное, с головы стекали красные струи (краска-мусс хорошо позаботилась о моих волосах, надёжно), бешеные глазки с потёкшей тушью, в общем, не женщина, а, прости Господи, пособие по тому, какой женщиной быть не нужно.
Покачиваясь и постанывая, поддерживаемая с одной стороны липкими ручонками сыночки, а с другой туфельного красавца, я доползла до машины. Как говорится — не поднимая глаз. Не подумайте чего, мне на самом деле было реально плохо, очень плохо. Но я по привычке хорохорилась и пыталась делать вид, что всё «ок». Доехали молча и очень быстро. Я пыталась рассыпаться в благодарностях, но сил, честно признаться, не было. Я по-лошадиному подергала головой в знак признательности и потихоньку выползла из машины.
И тут сирена, будь она неладна. Или ладна, уж не знаю. Мы заскочили в подъезд и ждали, пока она утихнет. Опять потряслась, как бы говоря спасибо, и уже готова была откланяться, как туфли задали мне вопрос про кофе. Обычный такой вопрос, не приглашу ли я его, в честь всех предыдущих событий, испить чашку кофе.
Да ну отчего же? Конечно же, пойдёмте пить кофе, самое время! Кофе варил он сам и, наконец-то, представился. Симон. Прекрасное человеческое имя. Я по своему обыкновению тут же про себя окрестила его Сифоном и как-то успокоилась. Терять, по большому счёту, уже было нечего, видел он меня всякую, и что-то строить из себя и закатывать глаза от его красоты было уже незачем.
Проболтали мы часа три. За всё поговорили. И про удои, и про урожай озимых, и про Генделя, любовью к которому он меня сразил окончательно.
А потом он уехал. Но обещал вернуться и таки вернулся. Этот трёхнедельный роман я буду помнить долго. Немыслимые Средиземноморские закаты, выход на яхте в море под ракетным обстрелом, духи чемоданами и гранатовое вино.
Через неделю мне сделали предложение. Очень официальное, в присутствии мамы и сестры. Все рыдали. Громко. То ли от ужаса, то ли от счастья, я так и не поняла, но было очень трогательно. А потом я полетела в Москву. Мы созванивались каждый день, а в октябре мы должны были пожениться в Праге. Ничто не предвещало беды.
Я прилетела в Тель-Авив 13 октября. Но меня никто не встретил. И никто не ответил на мой телефонный звонок. И я, даже не поплакав на набережной, вернулась домой. А через два месяца на его странице в фейсбуке уже были свадебные фото с другой женщиной.
Он же бывший кавээнщик, пошутил так, видимо. А я и поверила… кольцо осталось на память, и чемодан духов ещё не закончился. Ну вот как-то так.
